---

Дата публикации: 27.03.2026

Экономика России вкатывается в стагнацию. После довольно-таки неплохого роста в 2023 и 2024 годах, 3,6% и 4,3% соответственно, в прошлом, 2025 году она выросла только на 1%, что существенно ниже среднемирового показателя. По итогам 2026 года ожидается, что рост ВВП будет примерно на том же уровне, что и в прошлом году. Ряд экспертов прогнозирует рецессию в российской экономике.

Отметим, что индекс деловой активности (PMI) в обрабатывающей промышленности уже семь месяцев находится ниже отместки в 50 пунктов. Это свидетельствует о том, что представители этого сектора полны пессимистичных ожиданий относительно перспектив своих предприятий. Надо сказать, что столь длительный период «удержания» индекса в негативной зоне является рекордным для последних нескольких лет.

Очевидно, что назрело принятие решений для выправления сложившейся ситуации.

«Монокль» поговорил с одним из инициаторов проведения Московского экономического форума, бенефициаром крупнейшего производителя сельскохозяйственной техники — компании «Ростсельмаш», Константином Бабкиным, который не только имеет альтернативный взгляд на проводимую в стране экономическую политику, но и на собственном примере доказал, что в машиностроении возможен рост производства на 20% в год в течение нескольких лет.

 

— В начале апреля состоится Московский экономический форум. Юбилейный, десятый. Его тема сформулирована так: «От охлаждения — к развитию. Что и когда делать?». Напрашивается еще вопрос — «Кто виноват?». Извечный русский… А если серьезно, то почему выбрана именно такая тема?

— Основная идея Московского экономического форума — представить альтернативу доминирующей парадигме экономической политики, корни которой лежат в 90-х годах прошлого века. Тогда мы перестали пытаться построить коммунизм и стали вливаться в западную экономику, культуру, идеологию. И тогда тот же Гайдар прямо говорил, что нам надо влиться в мировые производственные цепочки хотя бы на вторых ролях. Да и на третьих — тоже нормально. И что мы должны поставлять нефть, газ, металлы и удобрения на внешний рынок, а все, что надо, там покупать. Самолеты нам продадут, станки, оденут красиво, накормят, если надо…

Какое-то время эта политика шла на ура: мы избавились от очередей, от дефицита… Но она же привела к тому, что погибли тысячи производств, мы утратили многие компетенции, научные школы.

Вот уже четверть века как наступила совершенно другая эпоха. Сегодня, когда идет война и Запад прямо заявляет о намерении нанести нам стратегическое поражение, очевидно, что придерживаться взятого тогда курса — абсурд. Нам нужен курс на новую индустриализацию.

Однако, если мы посмотрим на нашу налоговую политику, денежно-кредитную, внешнеторговую, то увидим, что корни их в 90-х. Мы до сих пор соблюдаем условия членства в ВТО, согласно которым мы открыли свой рынок и не должны поддерживать своих производителей. Запад наплевал на свои обязательства, ввел против нас тысячи санкций, но мы свято соблюдаем эти условия.

Мы на Московском экономическом форуме говорим, что, ребята, надо приводить экономическую политику в соответствие с требованиями эпохи.

И возвращаясь к вопросу «Кто виноват?», да все виноваты! Общество — это огромная махина. Если кто-то что-то предложил или совершил открытие, то это не значит, что все с ним согласятся. Николай Коперник в начале 16 века выдвинул гелиоцентричную модель Солнечной системы, согласно которой Земля вращается вокруг Солнца. Галилео Галилей, развивший его теорию, преследовался католической церковью, которая только в 90-х годах прошлого века признала, что Галилей был прав и реабилитировала его. Почти 500 лет прошло.

В принципе с нами никто не спорит. Все говорят: «Да, надо производить свое». Президент говорит.

— В продолжение темы Солнца и планет. Тектонические плиты Земли очень медленно, но двигаются. Вам удается сдвигать тектоническую плиту сформировавшейся системы?

— Да, я вижу результат, и он не только в риторике. Результаты есть и в практике, правда, это достаточно локальные успехи. После 2008 года отрасль сельскохозяйственного машиностроения оказалась в жестком кризисе. У нас сильно упал объем производства, в те годы некоторые заводы просто исчезли. Красноярский завод комбайнов закрылся и на его месте построены жилые кварталы. Еще раньше Волгоградский тракторный, который пережил Сталинградскую битву, был признан банкротом.

Президент тогда обратил внимание на проблемы сельхозмашиностроения. Начали появляться меры поддержки. Нас начали защищать от давления из-за рубежа, появились субсидии на разработку новой техники, на продвижение техники на экспорт, стали появляться льготные кредиты… Было сделано, наверное, четверть от того, что можно было сделать для того, чтобы улучшить условия. Но и это небольшое изменение политики в одной только отрасли привело к тому, что мы увеличили свою долю на рынке с 25 процентов почти до 60 процентов. Мы в четыре раза нарастили объемы производства сельхозтехники за восемь лет.

Сейчас, правда, пошел откат. Нам опять говорят: «Что вас защищать, денег нет, ничего субсидировать не будем или будем это делать очень ограничено».

Так что результат есть, пока неустойчивый, пока локальный, но по крайней мере отрасль сельхозмашиностроения чувствует себя гораздо лучше многих. И в этом, я считаю, есть и заслуга участников Московского экономического форума.

— Отчасти вы уже сказали, но тем не менее, каков ваш ответ на вопрос, что делать, чтобы российская обрабатывающая промышленность развивалась? Чтобы состоялась та самая новая индустриализация?

— Для начала надо захотеть, чтобы это случилось. А это пока этого не вижу. Нам Минэкономразвития говорит: «Посмотрите, экономика растет». «А где она растет?». «У Сбербанка триллионные прибыли. Видите, там рост. Ну да, у вас падение, но там-то рост больше. Значит, все нормально. От неэффективных предприятий деньги перетекают к эффективным, к банкирам».

А что нужно сделать? Вернемся к этим трем китам экономической политики.

Мы должны изменить налоговую политику, чтобы стало выгодно развивать производство. Допустим, человек работает на машиностроительном предприятии. Получает зарплату. С каждых 100 рублей этой зарплаты предприятие платит 53 рубля налогов.

В Китае, в Канаде в других странах, где я общался с коллегами, если человек получает меньше 150 тысяч рублей в месяц на наши деньги, то с него берется ноль налогов. Не 53, не 30 и не 15 процентов, а ноль!

Если мы эту меру введем, сразу у нас вырастет зарплата на заводах. Люди с большей охотой пойдут работать на промышленные предприятия. А у них снизится себестоимость продукции. Дальше. И на Востоке, и на Западе есть так называемая инвестиционная льгота. Если предприятие вкладывает деньги в развитие, покупает станки, модернизируется, то с этих сумм государство не берет налоги. Вкладывай, развивайся, потом с прибыли отдашь. У нас этого нет, и развитие в России получается в два раза более дорогим, чем, скажем, в Китае или в Германии, или в США. Наши конкуренты могут купить больше высокопроизводительного оборудования. И это сразу закладывает наше технологическое отставание.

Надо уметь снижать налоги. А у нас, если у государства появились деньги, их складывают в кубышку: «Придет черный день, и она нам поможет». Ну вот черный день пришел, кубышку у нас отобрали и используют ее против нас же.

Налоговая система должна быть нацелена не на то, чтобы вывозить сырье. Экспортеры сырья НДС не платят. А с того, кто его здесь перерабатывает, НДС возьмут. Стимулируется сырьевая экономика, а не обрабатывающая. Нужно с помощью налоговой политики добиться того, чтобы сырье в России — энергоносители, электричество, металлы — стоило раза в два дешевле.

Внешнеторговая политика. У нас все заточено не на то, чтобы выровнять условия конкуренции между нашими и зарубежными производителями. Говорят: «Нам важны интересы потребителей». Это надо понимать так: если у нас какие-то проблемы, то значит нужно шире открыть двери для импорта. Не хватает яиц? Турки, завозите! Надо возить людей? Значит никаких пошлин, никаких защитных мер против иностранных самолётов не будет.

Нужен разумный протекционизм во внешнеторговой политике. Она была должна быть нацелена на то, чтобы наши производители имели условия не хуже, чем их зарубежные конкуренты.

Значит, мы налогами поддержали наших производителей, дали им рынок с помощью разумного протекционизма, то и денежно-кредитная политика должна насыщать экономику, производителей дешевыми и долгосрочными денежными ресурсами.

— В ответ на это Центробанк говорит, что тогда будет рост инфляции…

— Если ничего не менять и просто снизить ключевую ставку, будет инфляция, хотя и это неочевидно, но допустим. Однако если мы применим все в комплексе, то дешевые кредиты пойдут не закупку импорта или валюты, а на инвестиции и расширение экономики. Люди будут больше зарабатывать, покупательная способность вырастет, увеличится спрос на товары, которые будут производиться в России. Да, в экономике будет больше денег, но она будет расти и абсорбировать эти деньги. И никакой инфляции не будет.

— Допустим, все это случилось. И есть возможность для роста выпуска в обрабатывающей промышленности. Но часто чиновники, да и некоторые промышленники говорят, что масштаба российского рынка недостаточно для того, чтобы производить конкурентную продукцию машиностроения. Так ли это? Готовы поспорить с такой точкой зрения?

— Да, конечно, поспорим. Высокая доля на внутреннем рынке у сельхозмашиностроения, у железнодорожного машиностроения — вагоны, локомотивы, поезда, еще у атомной и оборонной промышленности. В большинстве других секторов доля наших производителей мала, доминирует импорт. Есть куда расти и увеличивать свою долю на своем же рынке. Мой опыт говорит, что у рынка России достаточный масштаб, чтобы развиваться. Сельхозмашиностроение росло на 20 процентов в год. Комбайны — это сложный продукт. И ограниченное число стран могут их производить. Это Европа, именно конгломерат, Германия одна не справится, США, Китай, Япония и Россия. Все!

— А Латинская Америка?

— Нет. Там все вторично — сборочные производства западных компаний.

— То есть мы можем производить сложный продукт. В любой сфере нам есть куда развиваться. Если даже при некомфортной, скажем так, экономической политике наши производственные предприятия доказали свою жизнеспособность. Если им дать низкие налоги, дешевые кредиты и сырье, поддержать на внешних рынках, то они станут мировыми лидерами.

  — Чтобы быть конкурентоспособными на мировых рынках нам надо производить востребованную современную продукцию. Для этого нужно инвестировать в разработки, в НИОКР. Сегодня в России на эти цели идет только около одного процента ВВП. К 2030 году поставлена цель довести до двух процентов. И это существенно меньше чем сейчас в таких странах как Корея, США, Китай и, например, Финляндия. Насколько это серьезная проблема для нас?

— Конечно серьезная. Но давайте запустим производство. Если в России невыгодно производить, то и наука не нужна. Странно вкладываться, если не веришь, что это пригодится через три-пять лет. Я — живой пример. Я закончил физтех, хотел заниматься наукой, защищал диплом в Институте химической физики Академии наук. Мой шеф занимался разработкой химических волокон. Одно из применений было — построить корпус подводной лодки, чтобы она могла нырять на шесть километров. Пришли девяностые годы, и нам сказали, что мы теперь с американцами дружим, ваша подводная лодка не нужна, и волокна мы купим в Америке. Так меня выкинуло из науки. Вот пример того, что если нет желания развивать производство, то наука уничтожается. Поэтому мой ответ такой: «Ребята, давайте создадим условия для того, чтобы в России было выгодно производить». А производство не живёт без инноваций. Оно для них питательная среда. Инновации не живут сами по себе, им нужен питательный бульон в виде работающей промышленности. Если мы запустим новую индустриализацию, то у нас сразу появятся инновации и наука будет востребована.

Мы должны вернуть себе свой рынок. Потенциал огромен. В строительной технике мы занимаем 15 процентов. В станкостроении — 20 процентов. То есть мы в разы можем увеличить производство. Экономика будет расти и рынок будет расти. Легкая промышленность после рынка продовольствия —второй по емкости рынок. Мы его упустили. На всем этом можно зарабатывать сотни миллиардов.

— Завтра правительство скажет: «Хорошо, убедили. Делаем, как вы говорите». Сколько вам нужно будет лет, чтобы показать результат и что будет, если не справитесь?

— Что значит сколько лет? Когда появились меры поддержки сельхозмашиностроения, у нас сразу начался рост. В тот же год.

Если сделать нормальные условия для обрабатывающей промышленности, то как показал наш опыт, налогов можно будет собрать больше, чем будет стоить поддержка.

Даже Минфин, хотя он среди наших оппонентов, признавал, что 1 рубль тратит государство, и в этом же году 1 рубль 78 копеек получается в виде выросших налогов. Очень рентабельно получается поддерживать машиностроителей.

Иногда спрашивают: «Вот вам снизят налоги, значит государство меньше их соберет, и будет какой-то период, когда денег в бюджете будет не хватать. И как покрыть дефицит?». Мой ответ такой: не будет никакого провала. Как только это случится и промышленность поймет, что у нее есть дешевые ресурсы, что ей есть куда продавать свою продукцию, тут же начнется расширение производства, срочно будут наняты люди, взяты кредиты на новые станки и оборудование.

— Так станков-то еще может не быть. Их пока никто не произвел…

— Протекционизм, это не значит, что мы закрываем рынок полностью, что нельзя купить импортный станок. Купим импортный, но станкостроительный завод в Рязани увидит это, скажет — ага, им нужны станки, пошли-ка мы тоже брать кредит, нанимать людей и строить новые цеха.

Это не просто мои фантазии, мы это видели в сельхозмашиностроении. Когда были введены меры поддержки, мы на Ростсельмаше начали производить коробки передач, специальный завод построили, запустили испытательный полигон, оживили уже почти погибший завод в Таганроге, который начал производить различные компоненты для прицепной техники. Мы начали думать над тем, чтобы построить литейный завод, чтобы строить завод по производству гидравлических агрегатов… То есть вслед за развитием сельхозмашиностроения пошло развитие производства компонентов для него.

Мы не призываем у кого-то отобрать деньги. Мы предлагаем отрегулировать так, чтобы паровоз стоял во главе поезда. Если у нас будет обрабатывающая промышленность, то и услуги подтянутся за ней, и финансовый сектор, и сырьевики будут себя более уверенно чувствовать. У нас почему-то именно они считаются локомотивом экономики. Надо поменять приоритеты и тогда у нас впереди большое будущее. Все страны, которые проводили индустриализацию становились богаче, повышался их политический вес. Хоть Англия с ее промышленной революцией, хоть СССР или Китай, который жил гораздо беднее нас, а сейчас превратился в мировую фабрику.

Не только экономика

— В программе МЭФ одна из тем — искусственный интеллект. Почему вы вынесли ее на обсуждение, в чем ее важность?

— В том, что через искусственный интеллект влияют на наши общественные процессы. Я не особо оптимистичен к том, что искусственный интеллект все заменит, позволит гораздо эффективнее работать. То, что я вижу, так называемый искусственный интеллект, используется для поиска информации. Вот по теме нашего разговора: если человек спрашивает, какая в России должна быть экономическая политика, то ему этот ИИ скажет, что она идеальная, что менять ничего не нужно. Модели искусственного интеллекта, которые мы используем, созданы в США, они дают те ответы, которые выгодны их создателям, формируют нужно им общественное мнение. Мы фактически доверили информационное пространство Западу. Нас убеждают, что русские не умеют работать, что развитая промышленность не нужна, что у России кровавая история, Сталин — тиран, а новая индустриализация обязательно будет сопровождаться репрессиями, поэтому, ребята, даже не пытайтесь, а то вы все в ГУЛАГе окажетесь!

— То есть МЭФ — это не только экономика, но и идеология?

— Да. И искусство тоже. Если мы посмотрим, какие выставки сейчас в Москве идут, какое кино показывают по телевизору и в кинотеатрах, что ставят в театрах, то увидим, что там нет человека труда. Но обязательно есть что-нибудь про негативное про русскую историю. И часто такие пасквили делаются с участием государственных денег. Я не вижу у Минкульта линии, нацеленной на развитие и укрепление нашего общества.

Мне этого не хватает. Я не вижу отражение проблем, которыми я живу, в современном искусстве. И это не только мое мнение. На МЭФе мы эту проблему уже не первый год обсуждаем. И наши предложения здесь примерно те же самые, что в части экономической политики: ребята, надо перестать смотреть на себя как на нечто неполноценное по отношению к Западу. Который якобы опередил нас, у которого мы должны учиться, и вообще делать так, как нам говорят. Нет. Мы должны опираться на свое наследие, на свои наработки, на свои достижения, на свои ошибки. И с опорой на них решать проблемы и строить наше будущее.

Культура связана с экономикой. Раньше была государственная политика в этой области, были книги, фильмы, которые вдохновляли. И была построена одна из величайших стран в мире. А сегодня этого нет. Люди искусства не рисуют нам светлое будущее нашей страны: «было плохо и будет плохо». Нет. Нужно, чтобы было хорошо. 

Источник публикации: Моноколь